Он по-прежнему находился на зеленой равнине. Высокая трава ласкалась под ветром, по воздуху важно переправлялись семена какого-то предусмотрительного растения, снабженные пышным белым пухом и другими приспособлениями, одинаково подходящими и для танцев, и для полета, и для свадьбы. Одно пролетело совсем рядом с Мораном и невесомо коснулось его щеки. Он зажмурился, изо всех сил стискивая веки, но слезы уже закипали у него в груди.

Он вспомнил слово, которое обжигало его все это время.

Несправедливость.

С ним обошлись несправедливо. Не учли того, не приняли во внимание се, закрыли глаза на то, отвернулись от этого.

О, несправедливость!..

Он раскрыл глаза, и слезы заполнили их, растеклись по всей их поверхности, задрожали, готовые сорваться.

Внезапно мир вокруг Морана наполнился серостью. Он не успел даже осознать весь масштаб надвигающейся катастрофы, когда она уже разразилась. В мире, где никогда не плачут, слезы обладают разрушительной силой. Слезы существа, не знающего, что такое слезы, в состоянии прожечь отверстие размером с человеческую судьбу.

Разумеется, когда-то, давным-давно, Моран об этом знал! Но теперь, после совершившегося изгнания, забыл. Отныне ему придется заново развешивать вокруг себя слова и истины. Он не с того открытия начал, когда приступил к восстановлению утраченного словесного слоя. Вовсе не отсутствие тишины стало самым главным в испытании, постигшем Морана. Тишина была лишь частью, элементом благополучия, а основа его коренилась совсем в другом.

«Нельзя плакать!» — запоздало вскрикнул Моран. Он еще успел заметить, как эта коротенькая, отчаянная фраза сверкнула радужно, на миг зависла перед ним — и бесследно растаяла в общей серости.

Все в мире неудержимо расползалось, таяло, утрачивало очертания. Никогда прежде Моран не жалел себя так яростно и вместе с тем не задыхался от такого острого отвращения к собственной персоне. Поистине, он достоин этой грязноватой тоскливой серости. Он — ее порождение и ее породитель. Не стоит жить, если жизнь — это скука и туман.