— Сколько вы берете за сеанс? — спросила она.

— Все, — сказал Моран.

— А если окажется мало? Я бы хотела поточнее знать расценки… Борис Викторович ничего не мог сказать конкретно, поэтому я взяла… сколько могла.

— Все — это не мало, — возразил Моран. — Это все.

Анна Ивановна вдруг сникла и выложила купюры.

— Двадцать пять тысяч, — произнесла она с горьким достоинством. — Все, что мы собрали для поступления Денечки. Если бы он сдал экзамен.

Денечкч ерзал возле стены и чувствовал себя плохо. И с каждой минутой все хуже. Иногда ему становилось мучительно стыдно за мать. Он был достаточно взрослым, чтобы понимать: к маме следует испытывать какие-то совершенно другие чувства, но ничего не мог с собой поделать.

Моран оглушительно расхохотался, и Денису почему-то полегчало, а Анна Ивановна, напротив, чрезвычайно обиделась. Она встала.

— Если вы полагаете, что… Что ж, не все сумели разбогатеть. Есть и честные люди, которые не в состоянии выкладывать миллионы. Но Денечке совершенно не место в армии, и я как мать…

— Всем найдется место в армии, — сказал Моран. — Даже старухе. Армия — это большая мясорубка.

— Вот именно, — подхватила Анна Ивановна, слегка сменив гнев на милость. — Именно что мясорубка.

— Кости, шкуры, зубы, мясо, кровь, печень — все ради одного, — увлеченно заговорил Моран, — все становится одним целым. Однородное месиво, понимаете? Оно течет по долинам, заливая озера, заполняя низменности, опрокидывая башни… М-да. Итак, двадцать пять тысяч. — Он вдруг сменил тон. — Не густо, но это, кажется, действительно все. Могу предложить вам новую услугу. Вы куда хотели отправиться — в Бенелюкс?

— Это не для меня, это для Денечки, — торопливо произнесла Анна Ивановна. — Куда-нибудь подальше. До зимы — желательно. Вообще пока не минует… опасность призыва. Поймите, он у меня единственный сын. Я просто обязана уберечь… И так, чтобы не нашли. Это можно устроить?